Лента аналитиков

Ладно Виталь, вижу глубину твоей ситуации и готов отложить свои дела и изменить твою жизнь, тебе только нужно оплатить(150к) расходы месячного прибывания в твоём городе.

Эксперимент продолжается )

Убивать осознанно, лучший из немецких фильмов которые смотрел

Работа ИИ по бодиграфу в стиле Пушкина )

Сказка о глашатае, или Жизнь одного мужчины, рассказанная запросто

Жил-был на свете человек — собой не дурён, умен и толков, да только не прост. Родился он в такой час, что небо ещё не забыло полудня, а земля уже вздыхала вечерней прохладой. И вместо младенческого крика издал он звук, похожий на вопрос, — будто с самой судьбой заговорил.

Было у него в груди четыре негасимых огня, а прочие покои души оставались нараспашку. Один огонь горел в высокой башне, откуда сыпались всякие почему да отчего. Другой — в мельнице, где без устали перетиралось былое. Третий — в горле, каковое у наших праотцов зовётся глоткой; голосом своим он мог и приголубить, и ранить. А четвёртый огонь таился на дне озера, которое нрава было переменчивого: нынче гладь, завтра буря. Он рано уразумел, что истина познаётся не в волне, а на берегу, когда вода успокоится.

Другие же палаты его дома стояли без хозяев. В одну залетали чужие страхи и рядились в его платье; другую венчали то щедрым царём, то нищим — кого пустят на порог. Третью то и дело ломали торопливые люди, крича: «Спеши!», а он учился не отпирать двери, покуда свой колокол не пробьёт.

Надел на него Господь крест из четырёх зеркал — не деревянный, не золотой, а такой, что в каждом неволя. Первое зеркало — Пещера. Когда бой кончался, он уходил туда один-одинёшенек и там перебирал осколки минувшего, склеивая их в какой ни есть узор. Не пустят его в Пещеру — злой ходит; засидится — окаменеет. Второе зеркало — Стол, за коим он чуял, кому хлеба не достаёт, кому слова, кому просто места у огня. Третье — Зеркальный коридор, где он гонял своё прошлое взад-вперёд, пока вдруг не блеснёт озарение. И четвёртое — Кладовая лиц, где он с одного взгляда угадывал, кто друг, а кто корыстник.

Сложил он эти четыре зеркала в котомку, и пошёл по свету сам того не ведая, а люди за ним потянулись — иному совет даст, иному утешение. Так стал он глашатаем, пророком своих ближних, хоть пророком себя не звал.

Он был охоч до опытов: ни одному рецепту не верил, пока сам не взорвёт кухню. Менял города, службы, красавиц с лёгкостью, ибо ему надобно было разбить вазу, дабы познать глину. Но люди, глядя на него, ждали чуда: «Ты-то нас выручишь, ты-то спаситель». Он и впрягался — иногда себе в убыток, иногда в посмешище. А когда выходило неладно, те же люди отворачивались: «Обманул». Он тогда снова уходил в Пещеру, перемывал косточки обиде, и через месяц опять становился для кого-нибудь маяком. Таков уж был его нрав: чем больше ошибок, тем крепче в него верят; чем больше верят, тем больнее падать. Но он принял падения как опару — без неё хлеба не испечь.

Не был он из тех, кто чертит планы и приступает к осадам. Больше смахивал на плот, что доверился течению. У него не было запасного расчёта — не было и первого. Проснётся утром и чует: надобно на восток. Или никуда не надобно. Решения в нём вызревали как плоды — раньше времени не тронь, сгниют. «Коль не знаешь, куда брести, — говаривал он, — ступай, куда река несёт. А река застыла — посиди у костра». Потому и любил он всякие кухни и мастерские, где из разрозненных частей рождается целое: там, где пахло тестом и железом, душа его зрела скорее, чем от иных книг.

Двигала им Надежда — не шумная, не слепая, а тихая, как уголёк в золе. Он знал, что хорошее настанет, ещё до всяких примет. И это знание передавалось другим. Войдёт в горницу, где все понуры, и через час уже слышен смех, свистит чайник, строчится бумага. Да только беда: себя самого он надеждой питать не умел. Чужие чаши переполнял, а своя оставалась пуста.

Тело его требовало прохлады. Ему любее была сырая пища, не жжёная огнём, и ледяные напитки. Он мог в полночь отворить погреб и съесть кусок рыбы — не с голодухи, а ради той волны, что ловил. Горячий суп валил его с ног, лёд в стакане возвращал ясность. Гости дивились, видя на столе заиндевевшие огурцы, а он лишь усмехался: такова, мол, моя утроба. И ещё он чуял незримые поля — не садился за стол с тем, от кого разило злобой, зато на пустой кухне, где жужжал лишь холодильник, мог насытиться одним видом хлеба.

Дрался он только за дело правое. В очереди локоть не распускал, а как увидит, что сильный обижает слабого, — бросался в сечу. Кулаки его сжимались лишь там, где на карту поставлена честность — его или того, кто слабее. И в той борьбе он обретал соль жизни, как путник в пустыне обретает родник.

Зато в тенях его незапертых покоев гнездилось семь страхов. Один шептал: «Не высказывайся — засмеют». Другой выл: «Иссякнут мысли — станешь пуст». Третий стучал: «Повторится лихая година — снова потеряешь кров и стол». Четвёртый скрежетал: «Век не поймёшь самую суть». Пятый шелестел: «Голос твой пропадёт, никто не услышит». Шестой давил: «Всё тщета, и борьба твоя — прах». Седьмой же таился глубоко. И именно сии страхи делали его живым — не безликим мудрецом, а мужчиной с горячими ладонями и сбитыми костяшками.

В любви он был престранен. Мог флиртовать, отводя глаза, когда сердце уже кричало: «Взгляни!». Требовал от возлюбленной не свечей и душных признаний, а голоса, новизны, недосказанности. С одною и той же особой сверх трёх лет ему бывало невмоготу — не потому что наскучивало ложе, а потому что кончались повести. Открывался он на тембр: как зазвучит её речь — будто струна задрожит; коли грубо — сожмётся, как устрица, и не достучишься. Любил он и лес, и ливень, и бродячую собаку, но не терпел ультиматума: «Ты обязан меня любить!». Любил через исправление: подсказывал, бранил, требовал стать лучше, ибо был уверен, что истинная любовь — это когда оба день ото дня растут. Подруги вздыхали: «Несносен ты», но он не умел иначе. Любил и через успех: торжествовал её победы, как свои, а не было успеха — начинал сомневаться. И самое горькое: он мог полюбить себя, только когда другой его любил. Наедине с собою превращался в придирчивого судью. И лишь её рука на плече могла унять внутреннего прокурора.

Путь его был не достижением, а странствием. Предстояло ему прожить не одну жизнь, а четыре. Он переезжал из града в град, менял ремёсла, терял приятелей, обретал новых. Всякий раз, начав с нуля, нёс лишь два узелка: память о былых ошибках и дар объяснять. В тридцать пять лет очнулся в чужой стороне с пустой мошной, а чрез два месяца уже собрал на кухне общежития таких же потерянных — там, где пахло дешёвым кофе и лучшими разговорами. «Знаю, боитесь, — молвил он, — но я в том же тонул. Давайте сперва работу для всех найду». И они поверили. Сорока лет его ударила хворь, и он замкнулся в своей Пещере, месяц перебирал прошлое, как чётки. А выйдя, настрочил книжонку — негладкую, с ломаной строкой и солёными шутками. И та книжонка спасла какого-то отрока, который уже отворил окно, но зачем-то сперва прочёл абзац про надежду. В пятьдесят он наконец перестал доказывать. Перестал поправлять каждого встречного. Жил на своей кухне, стряпал еду, следил за стужей в погребе, слушал гуденье радиоприёмника. И, поглядывая на закат, думал: «Всё правда. Всякая ошибка. Всякий удар. Глашатаю не подобает быть безгрешным — ему подобает звать».

В шестьдесят повстречал он ту, чей голос совпал с его сокровенным камертоном, а душа — с его странной любовью через улучшение. Она не требовала от него любви, а просто сидела рядом, покуда он перемалывал былое. И он впервые полюбил себя без чужого зеркала, ибо надежда, которую столько лет раздавал, наконец проросла внутри.

А под конец — что же? Он продолжает ошибаться. Нрава он переменчивого, на язык иногда дерзок, прошлое порой затягивает в болото, когда надобно скакать вперёд. Но он усвоил главное: нет истины в мгновении, истина — в волне. И он дожидается своего берега. А когда ноги ступают на твёрдый песок, он оборачивается к миру и тихо так, без бахвальства, вымолвит:

— Вот как оно было. Вот что я понял. А теперь — как знаешь. Но знай: у тебя получится.

И это всё его волшебство. Слово, которое выждало свой прилив.

Бесплатные pr менеджеры выросшие через отрицание действительности то ещё говнище.

Мало того, что они отрицают свою проявленную любовь в виде сочинения историй похождений и завоеваний, так ещё латентные славянофилы и гомики(или пидоры теряюсь в постоянно меняющихся определениях) и ссыкуны

Ну куда же без зеркал от 5й линии :)
А вот влияние на них оказанное мне в полне очевидно иначе зачем весь этот цирк :)

«Лимонова, где плита то? Вы там совсем охерели?»